Углублённый курс физики

Как можно продолжать 2  сезон, когда в первом сезоне убили всех главных персонажей, посмотрим

Спасибо ЛОСТФИЛЬМ за труды,заинтересовало.

Давно не смотрел ничего такого, чтобы за душу тронуло, тем более, что по Кингу, обожаю этого писателя.

опять Говнота

Суперчеловеки, суперсила. То владеет силой, то нет. Вроде норм сериальчик получился, но в итоге опустились до уровня комиксов. Во втором сезоне будет что-то типа людей икс?

Умеют снимать и актёры хорошо играют, прям вживаешься в историю. Апофеоз темы про буллинг в школе.

В целом неплохо донесена мысль о том, что если выдать обезьяне сверхспособности - она от этого ещё не станет человеком.

Продлили на второй сезон))

Пиздец тут нытиков развелось,нормальный серик,7/10

Можете кидать тапками, кто читал книгу, Кэрри умирает в конце. А вот таким бы я хотел видеть конец истории. Спасибо кто дочитает.
 

Я всё ещё сижу там, у дерева, будто если пошевелюсь — это сделает всё окончательно настоящим. Холод пробрался под кожу и теперь живёт внутри, как что-то отдельное, чужое, но уже ставшее мной.
 
Кэрри упала, и мир не просто затих — он будто выдохнул и не стал вдыхать снова. Сначала я думала, что это у меня в ушах шумит от страха. Потом поняла: это не шум. Это тишина, которая пожирает звуки. Она съела крики, потом вой сирен, потом даже шум дождя. А когда дошла до шёпота, стало страшнее всего: будто кто-то вырезал из мира саму возможность говорить.
 
Фонари моргнули в последний раз, как будто пытались мне что-то напомнить — может, о том, как раньше было светло, как всё казалось обычным. А потом погасли. Не с треском, не с искрами, а так, словно свет сам решил, что здесь ему больше нечего делать. И вместе с ним ушла привычность: улицы стали чужими, дома — пустыми коробками, в которых никогда и не жили люди.
 
Я подняла глаза к небу, а звёзды… они не гасли. Они просто становились всё дальше, будто сами отталкивались от Земли, не желая быть свидетелями того, что здесь случилось. И от этого расстояния становилось особенно жутко: как будто даже космос решил держаться от нас подальше.
 
А потом я почувствовала это не снаружи, а внутри — как будто сама жизнь начала вытекать из мира капля за каплей, и никто не мог её удержать. Машины застыли посреди дорог, не потому что сломались, а потому что им стало незачем ехать. Окна в домах потемнели, будто люди внутри поняли что-то раньше меня и просто перестали смотреть наружу.
 
И самое страшное было не в тишине. Самое страшное — в том, как эта тишина начала менять людей. Я видела, как мужчина на перекрёстке вдруг замер, будто забыл, куда шёл. Потом медленно опустил руки, и в этом движении было столько безнадёги, что мне захотелось закричать. Но я не кричала: я знала, что крик просто упадёт в эту пустоту и исчезнет, не оставив даже эха.
 
Время перестало быть временем. Секунды растягивались, как резина, и в каждой из них было столько тяжести, что хотелось лечь и больше не вставать. Я пыталась вспомнить чьи-то лица — мамы, Томми, даже Крис, — но они расплывались, будто память тоже начала рассыпаться, потому что воспоминаниям больше не за что было держаться.
 
Я смотрела туда, где лежала Кэрри, и понимала: она не просто умерла. Она была тем узлом, в котором сплелись все наши обиды, страхи, жестокость и редкие, почти незаметные моменты доброты. И когда этот узел разорвался, всё, что мы называли миром, начало расползаться по швам. Не с грохотом, не в огне — а тихо, по миллиметру, как старая ткань, которую слишком долго носили.
 
Мне хотелось подойти к ней, взять за руку, сказать хоть что-нибудь, чтобы вернуть ей хотя бы секунду жизни. Но я знала: если подойду — это станет правдой. Поэтому я сидела, вцепившись пальцами в мокрую траву, и чувствовала, как земля под ладонями становится всё холоднее, будто и она прощалась с теплом.
 
И когда последний огонёк где-то на окраине города погас, я поняла, что это не конец города. Это конец всего, что имело смысл. Мир не рушился — он просто переставал быть нужным.
 
Я прошептала в темноту, не надеясь, что меня кто-то услышит: «Прости. Прости, что я ничего не сделала. Прости, что было слишком поздно».
 
Тишина не ответила. Она просто легла на плечи, тяжёлая, как мокрый плащ, и осталась там навсегда.
 
А потом… я подняла глаза туда, где лежала Кэрри. И вдруг она открыла глаза. Не резко, не в судороге — просто веки дрогнули и приподнялись, будто на долю секунды ей снова хватило сил просто посмотреть. Её взгляд скользнул по улицам, по тёмным окнам, по застывшим машинам… и наконец нашёл меня. В этом взгляде не было ни гнева, ни упрёка, ни даже боли — только бесконечная усталость, будто она увидела весь этот рассыпающийся мир и поняла, что удержать его уже невозможно.
 
Она смотрела на меня ещё мгновение — будто хотела запомнить моё лицо, сохранить хоть какой-то кусочек чего-то живого и настоящего. А потом её ресницы тихо опустились, глаза закрылись, и в этом движении было что-то окончательное, безнадёжное, как последний вздох.
 
И в ту же секунду мир перестал даже пытаться держаться. Не осталось ни намёка на свет, ни отголоска звука, ни следа тепла. Всё, что было, просто исчезло — не с грохотом, а с тихим, едва уловимым щелчком, как будто кто-то повернул невидимый выключатель и оставил нас в абсолютной, бесконечной темноте.
 
Это был конец. Не только Кэрри. Не только Чемберлена. Конец всего и вся.
ред.
 
Прошло столько времени, что само слово «время» потеряло смысл. Здесь больше нет рассветов и закатов, нет часов и календарей — только эта ровная, густая темнота, в которой даже дыхание звучит как эхо чего-то давно ушедшего.
 
Я всё ещё сижу у того дерева. Не потому, что хочу, а потому, что не знаю, куда идти: дороги растворились, дома рассыпались в пыль, которая не оседает, а висит в воздухе, будто сама не верит, что ей больше не из чего складываться. Иногда мне кажется, что я чувствую лёгкий холод рядом — будто Кэрри всё ещё здесь, не как призрак, а как пустота, которая заняла её место и теперь стала частью этого мира. Или, вернее, его отсутствия.
 
Иногда я шепчу её имя. Не чтобы позвать — я знаю, что никто не ответит. Просто чтобы услышать хоть какой-то звук в этой тишине, чтобы напомнить себе, что когда-то слова что-то значили. Но даже эхо не возвращается: здесь не за что цепляться, не от чего отразиться.
 
И тогда я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить свет. Тёплый свет лампы в маминой кухне, золотистый отблеск заката над школой, даже тусклое мерцание уличных фонарей — всё, что когда-то казалось таким обычным, таким незаметным. Теперь эти воспоминания тяжелеют, будто я держу в ладонях что-то слишком хрупкое, что вот-вот рассыплется от одного неверного вздоха.
 
Но я всё равно держу. Потому что, пока я помню этот свет, остаётся хоть крошечная, почти невидимая грань между тем, что было, и тем, что есть сейчас. И пока эта грань существует, я не позволю темноте сказать, что ничего не было. Что Кэрри не было. Что мы все не были настоящими.
 
А потом приходит момент, когда даже воспоминания становятся слишком тяжёлыми. И я опускаю руки, и свет тает, растворяясь в темноте так же тихо, как гаснут звёзды. И в этой окончательной тишине я наконец понимаю: конец — это не когда всё рушится. Конец — это когда не остаётся никого, кто мог бы вспомнить, как было до.
 
И вот теперь — никого. Только тишина. И она длится вечно.