Он застрял под стенами Трои

Экранизировать великий эпос Гомера «Одиссея» — все равно что возвращаться к началу начал мировой литературы и пытаться показать на экране то, чего до тебя еще не успели сделать. Так бы рассуждал любой неофит, но не режиссер-архитектор Кристофер Нолан. Он не то чтобы не собирался бежать от монументального труда, давшего жизнь большинству сюжетов и архетипов всех нам известных историй — он мечтал рассказать о долгом и изнурительном путешествии царя Итаки домой и мечту эту провел через все творчество. Обладателя «Оскара» за прошлый проект, «Оппенгеймер», не смущало существование неплохо состарившейся версии Андрея Кончаловского, он стоически выдержал критику первых промо (истерия вокруг кастинга Лупиты Нионго на роль Елены Прекрасной изначально казалась преувеличенной, ведь мы имеем дело с мифом) и провел свой корабль между личными амбициями и студийными требованиями, как между Сциллой и Харибдой. Что помогло ему преуспеть? Да просто Кристоферу Нолану было что сказать.

В случае с «Одиссеей» у зрителей, которые в детстве зачитывались «Легендами Древней Греции», была фора. Мы можем не помнить в точности, из-за чего началась Троянская война, но прекрасно знаем, как выглядел тот самый конь, хитроумная выдумка Одиссея и трикстерный подарок противникам. У нас на уровне ДНК вшит образ циклопа Полифема, а выражение «испытание для женихов» не требует объяснений. Кстати, именно герой, натягивающий тетиву и выпускающий стрелу сквозь рукоятки двенадцати топоров, попал на заставку киностудии TSG Entertainment. И это еще одно подтверждение, что «Одиссея» в том или ином виде присутствует повсюду: в поп-культуре, сказках, философии. Поэтому часть зрителей с сопротивлением встретили привычную для Нолана деконструкцию мифа.

Нельзя сказать, что Кристофер совсем отказал себе в удовольствии показать на большом экране мистический мир. Каждая сцена высадки Одиссея на острова представлена как мини-квест или песнь барда. Нас забирают в полное опасностей приключение и не отпускают, пока не прокатят по всем имеющимся аттракционам. Но, в отличие от Кончаловского, Кристофер превращает это катание в страшный и назидательный урок. Так, стычка с циклопом Полифемом (персонаж воплощен очень по-нолановски — в виде реального аниматронного монстра) наталкивает на вопрос «Почему ахейцы не попытались договориться с этим разумным существом, а сразу схватились за оружие?». Ну а встреча моряков с волшебницей Цирцеей — чуть ли не лучшее решение за весь фильм. Снятая в стиле боди-хоррора, она сначала шокирует жестокостью хозяйки острова, а затем подводит к другой неутешительной мысли: порой женщине не нужно вести беседы с мужчинами, чтобы понять, что у них на уме. Да и сам Одиссей впервые сомневается в том, что он и его воины несут с собой благо, а не разрушение и гибель.

Как стало понятно почти сразу, Нолану важнее не иллюстрировать фантазии о сиренах и ужасы ада. Он намеренно балансирует между мифологическим и приземленным, чтобы показать историю заблудшего, разочарованного в своей миссии, искалеченного собственными преступлениями человека. Одиссей Мэтта Дэймона — ветеран навязанной ему войны, страдающий от ПТСР и отчаянно желающий все забыть. Потому и рассказы о его скитаниях звучат противоречиво, будто поведаны ненадежным рассказчиком. Выбрав рамку, в которой герои постоянно приоткрывают друг другу завесу, Кристофер вынуждает и нас гадать, что из этого случилось с царем Итаки на самом деле. Может, его скитания — это путь раскаяния за вероломное проникновение в Трою, попирание закона Зевса и насилие над мирными жителями?

Особенно хорошо этой задумке служат нолановские боги, а вернее — их отсутствие. Если у Кончаловского это были сторонники и противники Одиссея во плоти, то у Кристофера это высшие силы, что влияют на судьбы людей, но не вмешиваются в их поступки. Самый красивый ход в «Одиссее» — то, как переворачивается образ Зендеи. По ходу картины мы гадаем, кто она — богиня Афина, воплощение совести героя или просто галлюцинация усталого странника. В конце мы понимаем наверняка: Нолан не собирается перекладывать ответственность за людские поступки на волю богов. У него герои сильнее, потому что обладают самостью и свободой выбора. Но и слабее, потому что вынуждены жить со своими грехами в реальности нескончаемой войны, которую сами и разожгли.

Эта философская идея так же прочно вошла в творчество Нолана, как его склонность к мегаломании или производственный перфекционизм. Уже второй фильм после «Оппенгеймера» ощущается мощным антивоенным высказыванием с нотками горькой правды — ничего нельзя изменить. Мы и есть те люди из-за моря, которые должны прийти и все разрушить, а Одиссей навсегда останется под стенами Трои, вне зависимости от того, чем обернется его возвращение домой. Его сыну Телемаху достанется наследие в виде горящего мира, в котором все постепенно забудут о законе гостеприимства, и вот уже новые солдаты начнут покидать свои дома и оставлять без защиты близких.

Из нового — в этот раз Кристофера можно похвалить за сильный женский образ, пренебрежением которыми он грешил почти в каждой своей картине. Энн Хэтэуэй не ради рекламной кампании интриговала тем, какой режиссер увидел ее Пенелопу. Большинство читателей Гомера опускают тот факт, что именно она управляла Итакой за своего блудного мужа. И «Одиссея» представляет нам не вызывающий вопросов образ стойкой и гордой женщины, которая умеет мириться со своей реальностью, но не намерена сдаваться. Сцены Энн с играющим Телемаха Томом Холландом сняты с доверительной интонацией, которая возникает между матерью и возмужавшим, но не поумневшим сыном. По мере продвижения Одиссея к дому мифологичность сюжета сходит на нет, а реалистичность, наоборот, возрастает. И если бы не мощная игра Хэтэуэй, Холланда и Дэймона, которые чувствуют друг друга спинами, заключительный акт драмы мог просесть.

Впрочем, странно предполагать такое в отношении фильма Кристофера Нолана. Несмотря на требующий рефлексии гуманистический посыл, драма не перестает увлекать. Наши глаза напитываются масштабными натурными планами, и на сетчатке остаются живописные кадры — тонущий в воде Троянский конь, полыхающий город, стонущая от морского натиска палуба корабля. Изящное решение пришло к режиссеру в отношении сирен, которых он оставил за кадром, показав лишь реакцию Одиссея на их песни. Один взгляд на жалобное лицо Мэтта Дэймона, и мы все понимаем о том, чем он дорожил больше всего на свете и что безвозвратно потерял. И конечно, всех комплиментарных эпитетов в превосходной степени заслуживает музыка Людвига Йоранссона, вынимающая душу, помогающая в повествовании и сопровождающая сюжет, как попутный ветер моряков.

Есть в «Одиссее» и присущие Нолану слабости вроде низкой эмоциональности. Сам режиссер признавал, что ему интереснее работать с колоссальными конструкциями, чем с тонкими материями. Он и сценарии так пишет — собирает миры, как лего. Тем не менее у собачника Нолана была слабость — преданный пес Аргос, прождавший своего хозяина двадцать лет. И когда Мэтт Дэймон склоняется над ослабшим, тщедушным тельцем своего старого друга, а тот из последних сил виляет хвостом и со спокойной душой умирает, зрителя накрывает волна, от которой он уворачивался все это время. А мы замечаем еще одну преемственность: в статье про драму «Сердце зверя» мы писали, что герой Брэда Питта в своем «выживалити» вторит персонажу древнегреческого эпоса. Так вот и его пес Один, у которого даже кличка мифологическая, в своей верности похож на Аргоса.

Камнем в огород Нолана летит и претензия за изменение характера Одиссея. В герое Мэтта Дэймона действительно с трудом угадывается воин, бравший не столько доблестью, сколько хитроумием. В некоторые моменты он настолько растерян перед собственными воинами, что начинаешь сомневаться в его лидерстве. Однако неоднократное ослушание приказов правителя было описано и у Гомера. Это в принципе расхожий троп, перекочевавший в детские сказки. Помните пещеру из «Аладдина», в которой было велено ничего не трогать, но что-то пошло не по плану? Ну а смятение Одиссея, достигшее пика в аду, когда он предстал перед павшими товарищами, еще легче объяснить — любой потеряет опору, скитаясь десять лет.

Это приводит нас к главному спору: понял ли Нолан «Одиссею» и имел ли право на такую современную трактовку текста? Ответить на него легко. Спросите, хотели бы вы смотреть постраничный перенос поэмы, что сама по себе обросла противоречивыми трактовками? Кристофер Нолан снял не идеальную «Одиссею» — драма может показаться затянутой, а злоключения ахейцев на островах вставными элементами, торопливо подталкивающими к цели. Однако он снял свою «Одиссею» — ту, что иносказательно говорит о наболевшем, и ту, что показывает знакомый нам мир. И если «Одиссея» уже живет во многих знакомых и любимых историях, то почему бы этой версии не стать такой?